Сложив полотенце, я положил его обратно на полку и тут неожиданно услышал голос:

– Ну как, готов в дорогу.

В дверях стоял дядюшка Сардит.

– Готов… – и, набравшись решимости, я добавил:

– Спасибо за все и тебе, и тетушке. Вы уж не обессудьте, что у меня не хватило прилежания, чтобы сделаться настоящим умельцем.

– Леррис… Ты оставался здесь дольше, чем многие, и… наверное, мог бы все-таки стать ремесленником, но… Но ведь это было бы не правильно, так?

Поскольку стоял он на три ступеньки выше, мне пришлось поднять глаза. А когда я их поднял, мне показалось, что мой уход его вовсе не радует.

– Наверное. Скорее всего, мне с каждым днем становилось бы все скучнее. А в чем тут дело – сам не пойму.

– Да в том, что ты такой же, как твои отец и тетка. Их кровь.

– Но… Но они живут себе спокойно, как все и, вроде бы, вполне счастливы.

– Это сейчас… – он вздохнул. – Ладно, мальчик, собирайся. И помни: ты сможешь вернуться, когда поймешь, кто ты таков.

Он вернулся в мастерскую и продолжил полировать стол. Но больше уже не напевал.

А у меня, как часто бывало и прежде, осталось ощущение недосказанности. Привычное ощущение: туманные намеки доводилось слышать нередко, а вот с толковыми разъяснениями дело обстояло не в пример хуже. Как ни обидно, но никто не хотел мне ничего объяснять, словно я, по природному скудоумию, все едино не мог ничегошеньки уразуметь до тех пор, пока на пройду опасное испытание где-нибудь в Кандарском порубежье или во владениях императора Хамора. Будто бы тогда все каким-то волшебным манером устроится.

Поднявшись в свою (впрочем, нет, уже не мою) комнату, я надел новое платье и натянул сапоги. Плащ отправился в заплечный мешок, старая одежда была приторочена к мешку ремнями. Можно бы, конечно, оставить ее и дома… будь это и вправду мой дом. По правде сказать, новое платье, посох и мешок куда в большей степени ощущались мною как что-то… что-то СВОЕ.